Гете. Жизнь и творчество (комплект из 2 книг) Карл Отто Конради

У нас вы можете скачать книгу Гете. Жизнь и творчество (комплект из 2 книг) Карл Отто Конради в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Здесь открывались более широкие горизонты, хотя в университете недавно происходили жестокие схватки между веропослушными и просветительски настроенными учеными и такие люди, как Кристиан Томазиус и Кристиан Вольф, вынуждены были отступить. Здесь господствовала известная терпимость.

По собственному признанию, Гёте уже своей одеждой производил впечатление, будто он явился с другой планеты. Приспособиться к непривычному окружению было нелегко. Эту манеру еще не нашли бюргеры, стремившиеся к новому. Старались следить за тем, что считалось модным, что было повсюду принято, а это влекло за собой и чужеземные черты. К условиям жизни бюргера приспосабливали элементы придворного этикета, что приводило к явлениям, которые уже тогда подвергались критике и осмеянию: Галантность в одежде невозможно определить.

Но если коротко сказать, это не что иное, как следование каждой новой моде, чуть она появляется. Каждый тщится быть галантным. Гёте наслаждается свободой, вращаясь в лейпцигском обществе без опеки отца. В письме к Иоганну Якобу Ризе от 21 октября года он выражает свои настроения стихами и прозой, пользуясь поэтическими образами:. Надо, однако, сказать заранее, что в годы пребывания в Лейпциге Гёте искал ориентиры.

Если б ты его только повидал, ты или взбесился бы от злости, или лопнул бы от смеха. Не могу представить, как человек столь скоро может перемениться. Все его манеры и все его нынешнее поведение как небо от земли далеки от его прежнего.

Еще годы в различных сообщениях о Гёте речь идет о его метаниях; и самого себя он рисует в своих письмах беспокойно ищущим. Но поскольку университет не оправдал его ожиданий и слишком мало давал ему в смысле знаний и развития, Гёте стал пренебрегать своими светскими обязанностями.

Имея солидный бюджет в талеров ежегодно, которые выплачивал ему отец, Гёте мог жить как ему угодно. Конечно, лишь обеспеченные студенты могли соответствовать галантным вкусам. Или тут говорит поэтическое воображение?

Куры, гуси, индейки, утки, рябчики, вальдшнепы, куропатки, форель, зайцы, щуки, фазаны, устрицы и т. Гёте приехал в Лейпциг для изучения юридических наук, как того хотел отец. Он был для этого хорошо подготовлен. Об интенсивности его занятий юриспруденцией мы можем только гадать. Во всяком случае, он сразу же отправился со своим рекомендательным письмом к профессору Бёме, преподававшему государственное право и историю, жена которого очень старалась научить Гёте, как вести себя в обществе.

С другой стороны, для Гёте, уже чувствовавшего себя поэтом, было естественно заняться филологией и литературой, чего Бёме решительно не одобрял. И поскольку то, что могли дать Гёте юридические науки, очень скоро оказалось явно недостаточным, а другие лекции тоже разочаровали его и наскучили ему, у юного студента оказалось достаточно времени, чтобы следовать собственным склонностям.

Особое внимание Гёте начал уделять искусству и литературе, иначе и не могло бы быть после первых франкфуртских опытов.

Уже в году он познакомился с Адамом Фридрихом Эзером, назначенным за год до этого директором вновь основанной художественной академии. Эзер был живописцем, гравером и скульптором, но на Гёте, пожелавшего усовершенствоваться в рисовании, он повлиял в меньшей степени как учитель рисования, чем как знаток искусства, открывший ученикам глаза на античное искусство.

Здесь Гёте впервые встретился с винкельмановским духом. Заслуга Эзера была в том, что он подводил юного студента к главным вопросам искусства, остававшимся для него животрепещущими: Это значение лейпцигского учителя, с которым Гёте продолжал поддерживать связь, явствует из благодарственного письма Гёте из Франкфурта 9 ноября года: Наглядному обучению искусству учеников Адама Эзера способствовали также и частные коллекции, собранные такими состоятельными лейпцигскими бюргерами, как банкир и городской архитектор Готфрид Винклер или купец и городской советник Иоганн Цахариас Рихтер.

Наряду с большим числом картин нидерландской школы были картины, приписываемые Тициану, Веронезе и Гвидо Рени, а также многочисленные оригинальные рисунки и гравюры. Теперь Гёте занялся и гравированием. На верхнем этаже дома семейства Брейткопф, в котором бывал Гёте, жил гравер из Нюрнберга Иоганн Михаэль Шток, приехавший некоторое время тому назад в Лейпциг и работавший художником в издательстве Брейткопфа.

Гёте делил время своих посещений между верхним и нижним этажами и под руководством Штока делал гравюры с ландшафтами по рисункам других. Может быть, эти слова относятся к одной из двух сохранившихся гравюр с пейзажем, где впервые появляется имя Гёте как художника: Здесь стал обедать и Гёте, завел новые знакомства и полюбил дочь хозяина Анну Катарину Шёнкопф. В тогдашних условиях, когда круг образованных людей был легко обозрим, подобные визиты были в порядке вещей. Описание это приобретает характер анекдота, когда рассказывается о том, как посетители застали врасплох старого лысого внушительного человека, не успевшего надеть огромного парика с локонами.

Если стареющий Гёте представил здесь эту импозантную личность в несколько комичном свете, то это вполне соответствует тому, как молодой Гёте осмеял известного литературного реформатора в иронических стихах в письме к Ризе от 30 октября года. Гёте тоже не сумел верно оценить его истинного значения. Отрицательные суждения о Готшеде переходили из столетия в столетие. Справедливая оценка этой известной фигуры эпохи раннего Просвещения, конечно, достаточно трудна, потому что его представления о поэзии были чужды и непонятны последующим поколениям.

Уже во времена пребывания Гёте в Лейпциге они не удовлетворяли ни писателей, ни читателей; образованные люди из бюргерской среды питали иные надежды. Но при этом не приходится отрицать, что Иоганн Кристоф Готшед, назначенный в году в Лейпциге экстраординарным профессором поэзии и в — ординарным профессором логики и метафизики, соответствовал своей литературной реформой определенной стадии формирования буржуазного общества. Если бюргерство также претендовало на значительную литературу, оно должно было следовать нормам, которые не уступали господствовавшему до сих пор придворному искусству.

Короче говоря, имелось в виду дидактическое искусство, служащее бюргерству, переставшему следовать придворным образцам. Это искусство несло в себе признаки переходного периода. Народная литература отвергалась Готшедом, как и полная несообразностей опера, служившая феодальному представительству; как и прежде, в трагедии могли выступать лишь особы, принадлежащие к высшим сословиям, но трагедия должна была содержать нравственное наставление, полезное для зрителей — бюргеров.

Со строгой последовательностью возводил Готшед здание своей теории поэзии. Его теория поэзии покоилась на философской основе. Поэзия должна была не только подражать природе, но и отвечать требованиям моральной поучительности. Очень скоро эта система правил и предписаний оказалась слишком жесткой и негибкой и не соответствующей намерениям и ожиданиям писателей и публики.

Она не могла способствовать изображению жизни семьи или дружеского кружка, интимной домашней жизни, радостей и горестей буржуазного мышления. Кристиан Фюрхтеготт Геллерт сумел в своих стихах и в прозе, в пьесах и письмах изобразить такой образ жизни, и это обеспечило ему огромный успех. Принадлежа вначале к кружку учеников Готшеда, он получил в году в Лейпциге право преподавать и стал в году профессором факультета изящных искусств, морали и ораторского искусства.

Это требование относилось прежде всего к частной жизни бюргера. Следовало избегать крайностей, рекомендовалась умеренность, разумная середина. Литература должна была служить овладению повседневной жизнью. Вежливость, любовь и сдержанность в отношениях между людьми, душевная невозмутимость как результат твердости веры — таковы были важнейшие принципы. Литература обязывалась внедрять их эмоционально, ее стилем должны были стать жизнеподобие и естественность.

Если только рассматривать Геллерта, который сам был противоречивой и далеко не простой натурой, вне этого исторического контекста и если ждать от искусства свободной игры воображения и эстетической утонченности, только тогда произведения этого писателя можно отвергнуть как незначительные и не имеющие художественной ценности. Геллерт умер 13 декабря года, и неделю за неделей на его могилу продолжало ходить такое количество людей, что пришлось закрыть Иоганново кладбище в Лейпциге.

Адам Эзер создал памятник Геллерту, а в году ко дню рождения герцогини Анны Амалии, поклонницы Эзера, Гёте написал стихи:. События, характеры, правдоподобие, мораль — все здесь тщательно согласуется между собой, создавая мастерское произведение этого рода.

Лоренс Стерн и Эдвард Юнг также присутствуют в рекомендательном списке Штокгаузена. Перед нами — круг чтения образованного общества. Таким образом, Геллерт был пропагандистом современной ему литературы?

Такой вывод был бы неверен. Один из слушателей сообщает, что он никогда не слышал на лекциях имен Клопштока, Эвальда фон Клейста, Виланда, Геснера, Лессинга, Герстенберга см. Геллерт на практических занятиях, где обсуждались и сурово критиковались работы студентов, вероятно, не очень-то одобрял и поощрял их занятия поэзией.

Он заботился о моральных наставлениях, поэзии отводились лишь часы досуга. Для творчества Гёте влияние Геллерта не имело никакого значения. Это подтверждается его позднейшими высказываниями и произведениями лейпцигского периода. Хотя отношение Гёте к Готшеду и Геллерту ограничилось лишь общим знакомством с их произведениями, не следует забывать, что юный студент в качестве внимательного и критически настроенного наблюдателя изучил теорию и практику литературы, которая была современно-бюргерской, а Готшед и Геллерт представляли различные ее этапы.

Поскольку Гёте сам не обрел еще ясной ориентации, он должен был определить свою позицию в данных условиях. Лейпцигский студент и поэт находился в трудном положении. Диалект, поведение, платье не подходили к новому окружению.

И он попытался приноровиться и соответствовать требованиям моды в манерах и поведении. Хуже всего было, что его поэтические опыты не имели успеха. Он приехал сюда уверенным в себе, он творил, подчиняясь естественному поэтическому порыву, не отягощенный никакими рефлексиями!

С этим теперь было покончено. В письме к Ризе от 28 апреля года он описывает свое положение в стихах:. Ты знаешь, друг, как музу я любил. Да, на лире я бряцал И собственным уменьем восторгался, Но вдохновлял меня не Аполлон. Хотя, гордыни полный, думал я, Что боги мое пенье направляют, А голос мой — вершина совершенства, […] Но по прибытьи в Лейпциг пелена Исчезла с глаз моих, когда мужей Великих лицезрел и понял я, Какой к вершинам славы путь тяжелый.

Увидел я, что мой большой полет На деле был лишь жалким трепыханьем Червя в пыли, который вдруг орла Заметил и за ним стремится ввысь. Он извивается, из кожи лезет вон, Но пыль есть пыль. И вдруг могучий вихрь Вздымает тучей пыль и в ней — червя, Тот разом мнит, что равен он орлу, И славы жаждет. Но утихнул вихрь, И пыль опять с высот спадает вниз, И с ней — червяк. И снова он в пыли. Что он мог сделать? Он боялся того, что написанное им и понравившееся ему сегодня, завтра, может быть, он вынужден будет наравне со многим другим признать никуда не годным.

Об этом он сообщил сестре Корнелии 12 октября года. Как ни критически Гёте относился к лейпцигскому обществу и его манерам и формам обхождения см.

А к этому он, без сомнения, стремился — ситуация, не свободная от противоречий. Принципами Готшеда и Геллерта Гёте руководствоваться больше не мог. Христианское морализаторство и сентиментальная добродетель Геллерта в особенности не могли привлечь молодого Гёте, который еще во Франкфурте познал сомнения.

Если он и впадал порой в тон христианских песнопений, то у него получались лишь пародии. Таким образом, ему ничего не оставалось, как попытать счастья в сфере бюргерской светски-шутливой поэзии рококо, справиться с ее темами и мотивами.

Обращение к этого рода поэзии было как бы запрограммировано с самого начала — на определенное время, чтобы испытать себя и в этом. Если подытожить часто лишь брошенные мимоходом суждения Гёте о своих самых ранних произведениях, преданных огню, то, как нам представляется, его критика оказывается обращенной прежде всего против многословия, непродуманности выражения и недостаточного внимания к содержанию.

В письме к Корнелии от 11—15 мая года заметна вновь обретенная уверенность в себе. Детское зазнайство, проступающее в письме к Ризе, отсутствует: С десятилетнего возраста я начал писать стихи и думал, что они хороши, теперь же, в свои семнадцать лет, я вижу, что они плохи, но я ведь стал на семь лет старше и делаю их на семь лет лучше… Когда я прочитал суровую критику Клодиуса на мое свадебное стихотворение, я совсем пал духом, и мне понадобилось целых полгода, пока я оправился и смог написать несколько песен по повелению моих девиц.

С ноября я написал самое большее пятнадцать стихотворений, и все они не особливо большие и важные, и ни одно из них я не решусь показать Геллерту, зная его нынешнее отношение к поэзии. Ее мотивы черпались из ограниченного и весьма характерного круга тем; любовь выступает в ряде ситуаций: Участники любовных игр могут выступать как пастушка и пастушок, и имена их так же традиционны, как Амур и Венера, Вакх и Морфей.

Подобным играм благоприятствует идеализированная природа очаровательной долины с лужком и ручейком, живой изгородью и избушкой, ароматом цветов и пеньем птиц, когда веет ласково зефир, нежной весной или зрелой осенью. Вино и песни, поцелуи и нежности, дружба и общительность — вот о чем рассказывают эти стихотворения. При этом рекомендуется, однако, умеренность в наслаждении и довольство в скромных условиях. Стихотворение завершается часто остроумной концовкой, так что кажется, что вся эта игра велась лишь ради этой неожиданной концовки.

Важные господа и крупные исторические личности не интересуют авторов этих стихотворений, они сознательно исключаются. Вам, красавицы, Мой голос! Мои струны Не кровавы, Мои песни Не печальны. О, внемлите Моим песням — О любви одной Пою я!

Гёте был хорошо знаком с этой лирикой. Об этом говорят три его тоненьких поэтических сборника, в которых собраны стихотворения лейпцигского периода только этого типа, и для филолога не представляет труда найти переклички и заимствования.

Зефир, наслаждения, нежность, фимиам, мотылек, сладостный, любезничать — эти и подобные слова были приняты в тогдашней светской поэзии, и Гёте, не задумываясь, пользовался ими. Лишь в году эта рукопись была обнаружена среди бумаг, оставшихся после смерти Луизы фон Гёхгаузен. В книге представлены следующие стихотворения: Рукопись из бумаг, принадлежавших Фридерике Эзер, содержит стихотворения:. Он появился к ярмарке св. Михаила года и был датирован годом.

Стихам этим свойственно большое разнообразие форм. Отсюда путь к народной песне был не так уж и долог. Это суммарное определение, строго говоря, несправедливо. Анакреонтические песни представляли собой нерифмованные строфы, написанные определенным размером, с их характерными мотивами вина, любви, женщины и песнопенья.

От этого мнимого открытия Анакреонта берет свое начало целое течение во всей европейской лирике, при этом вскоре начинают создаваться стихи со свободным строфическим членением и рифмами. Всем им обязан Гёте в своей поэзии лейпцигского периода.

Провести четкую границу между анакреонтической поэзией и поэзией рококо в целом трудно, если не считать определяющим анакреонтический стихотворный размер. Аннета — не имя некой придуманной пастушки. Имеется в виду Анна Катарина Шёнкопф, дочь того трактирщика, за столом у которого обедал в году шестнадцатилетний Гёте благодаря Иоганну Георгу Шлоссеру. Связь эта продолжалась до весны года, затем прекратилась, и Кетхен Шёнкопф через два года вышла замуж за доктора Канне, будущего вице-бургомистра Лейпцига.

Очевидно, поведение возлюбленного было капризным, он то стремился к обладанию, то смирял свои желания, то мечтал о прочных отношениях, то осознавал, что разрыв неизбежен. Может быть, Кетхен Шёнкопф, отдавая себе отчет в разнице возрастов и общественного положения, сама не думала о длительном союзе, и, возможно, именно отсюда и напряженность в этих отношениях, пережитая и в полной мере испытанная юным Гёте.

Но и Гёте, впервые любя серьезно, не хотел жертвовать своей свободой, что лишь усиливало внутренний разлад. И через несколько месяцев: Современному читателю этих писем трудно решить, насколько вспыхивающая в них страсть и ревность, о которой пишется, являются истинным выражением пережитого или всего лишь заимствованиями из условного репертуара любовной поэзии того времени.

Я — и в этом тоне? Я не поручусь тебе, что я не осмеливаюсь уже собл… девицу — как, черт возьми, это назвать? Заимствованная из галантной поэзии фривольная ситуация — в частном письме? Признак юношеской неуверенности, которую нужно перекрыть хвастовством? Друг Бериш как опытный наставник в деле эротической свободы?

Никто не смог бы на это однозначно ответить. Целуйте девушек везде, Любите их всегда, И вы не будете жалеть Об этом никогда. Но строго следуйте, друзья, Совету моему, Иначе всучит вам Амур Сварливую жену. Во всяком случае, эротическое — характерный элемент лирики лейпцигского периода. Не удивительно, что несколько более позднее письмо доходит до головокружительных спекуляций: Ну, ну, бедняга новичок-первокурсник понемножку да полегоньку придет в себя.

Только одно хочу я тебе сказать, берегись распутства. У нас, мужчин, дело обстоит с нашей силой, как у девиц с их честью, отправится девственность однажды к чертям — и все с ней.

Таким образом, в этой бегло обрисованной нами обстановке и создавалась лирика Гёте лейпцигского периода. Осваивая современную ему светскую поэзию, поучаемый в области искусства Адамом Эзером, восхищаясь грацией и естественностью поэзии Виланда, Гёте стремился достичь того художественного уровня, который так же соответствовал бы его поискам точности, выразительности и грации, как и вкусам лейпцигского общества.

Связь с Кетхен Шёнкопф тоже оставила свой след в жизни Гёте тех лет — с по год. Заслуживает внимания, с какой уверенностью создавал Гёте новые стихотворения и с какой легкостью он мог вступить в соревнование с такими признанными авторитетами тех лет, как Кристиан Феликс Вейсе и Даниэль Шибелер. В этой лирике дело было не в выражении личных чувств, переживаний, страстей.

Более поздние исследователи считали это ее недостатком. Однако даже беглый обзор европейской лирики показал бы им, что на протяжении столетий, протекших до стихотворений Клопштока и зезенгеймских стихов Гёте, поэты вовсе не стремились выразить неповторимо личное чувство или переживание. Старались достичь совсем иного. Стихи сочинялись с сознательным расчетом и с определенной внутренней дистанции.

К одной и той же теме можно было обращаться неоднократно, ибо все дело было в искусстве варьировать словесное изображение. Эти стихи отличали черты рассудочности. Любовь в стихотворениях Гёте лейпцигского периода — это не событие, потрясающее внутренний мир человека, во всяком случае, она не получает такого выражения; она остается игрой, которую искусно ведет рассудительный человек.

Или надо было сказать: Пожалуй, легче, чем цветы, Срывать награды у девицы; С трудом добьешься первой ты — Сама собой вторая мчится. Именно потому, что это стихотворение носит внеличный характер и, в сущности, оказывается остроумной интеллектуальной игрой, поэт может отважиться оказаться на грани непристойности. Но, вырываясь из объятья, Она кричит: Вдруг с нежностью она: Время мы теряем, Минута счастья нам дана, А мы от счастья убегаем.

Когда любезной нашей мать Советы вздумает давать, Про долг, про совесть говорит, А милая от них бежит — Затем, что пламень наш греховный И поцелуй ее влекут, — Друзья! Когда же мать свое возьмет, И сердце в цепи закует, И злопыхательски следит, Как милая от нас бежит, — Лишь сердца юности не зная, Торжествовать возможно ей. В поэзии подобного рода постоянно встречаются ключевые слова: Стихи о поцелуях начиная с Ренессанса относятся к основному фонду европейской любовной лирики.

Конечно, внимание современного читателя, если он вообще читает Гёте, а не только упоминает его имя в культурно — политических спорах, обращено к более поздним и более значительным произведениям. Для любителя литературы в этом интимном соседстве раннего и позднего заключено своеобразное очарование. Коль слишком быстро Феб златой Над миром свет погасит, Беседа с женщиной младой Любую ночь украсит. Когда же снова возгорит Над миром свет безбрежный, Нам самый долгий день продлит Тепло улыбки нежной.

Полученное в Лейпциге образование, обращение к поэзии рококо, связь с Кетхен Шёнкопф и мир эротической игры были важнейшими слагаемыми тогдашнего опыта, приобретенного юным Гёте. Замкнутый круг, в котором я вращался, безразличие моих однокашников, сдержанность учителей, обособленность образованных жителей Лейпцига и к тому же ничем не примечательная природа вынуждали меня все искать в себе самом.

Если я нуждался в правдивой основе для стихов, то есть в исходном чувстве или мысли, мне приходилось черпать их в своей же душе; если для поэтического воплощения мне требовалось непосредственное созерцание того или иного предмета или события, я не мог покинуть круга, непосредственно на меня воздействовавшего, с которым были связаны все мои интересы. Посему я начал с того, что написал ряд маленьких стихотворений в форме песен или более свободным размером: Так начался путь, с которого я уже не сошел на протяжении всей моей жизни, а именно: Поэтический дар был мне нужнее, чем кому — либо, ибо моя натура вечно бросала меня из одной крайности в другую.

Не все в этой самохарактеристике можно с основанием отнести к лейпцигскому периоду и произведениям той поры, но кое-что достаточно важно. Первая редакция этого стихотворения — из письма к Беришу от мая года.

Покидаю домик скромный, Где моей любимой кров. Тихим шагом в лес огромный Я вхожу под сень дубов. Прорвалась луна сквозь чащи, Прошумел зефир ночной, И, склоняясь, льют все слаще Ей березы ладан свой. Я блаженно пью прохладу Летней сумрачной ночи! Что душе дает отраду — Тихо чувствуй и молчи. Страсть сама почти невнятна.

Но и тысячу ночей Дам таких я безвозвратно За одну с красой моей. Передача очарования ночного пейзажа при свете луны с третьей по тринадцатую строку говорит о чем-тоновом, но еще робко: Несколько строк удивленно-радостных восклицаний, за которыми следует, однако, остроумная концовка. Это также и стихотворение об одиночестве, когда герой упивается ощущением ночного пейзажа и в то же время охотно пожертвовал бы им ради достижения близости с любимой. Поэзия лунной ночи — сколь часто это всего лишь бегство, попытка восполнить отсутствующее наслаждение.

В первой строфе оно воссоздает впечатляющий образ ночной природы, чтобы во второй и третьей снова впасть в тон шутливой игры: С года, когда французы оккупировали город, в доме находился постоялец; это продолжалось до лета года и доставляло мало радости Иоганну Каспару, хотя королевский лейтенант граф Торан, высший офицерский чин, был человеком образованным и увлеченным искусством.

Ведь господин советник симпатизировал в отличие от своего тестя Текстора и некоторых других влиятельных бюргеров Франкфурта, склонявшихся на сторону Вены, прусскому королю Фридриху II.

У Бергена, близ стен Франкфурта, произошло сражение между герцогом Фердинандом Брауншвейгским и французами под началом герцога де Брольи; с обеих сторон сражались немецкие отряды. Отец Гёте в своем саду за Фридбергскими воротами надеялся на победу герцога Брауншвейгского. Возвратившись в свой дом на Гросер-Хиршграбен, Иоганн Каспар Гёте и не подумал поздравить с победой графа Торана, который этого ожидал; наоборот, он изрыгал проклятья.

В году французы оставили город; через год торжества по случаю коронации Иосифа II снова вернули городу придворный блеск, а низшим сословиям — старинные народные развлечения. Наступили в политическом отношении спокойные годы; императорский советник мог посвятить себя собственным делам в доме: Он делал все, чтобы обеспечить детям солидное образование: В свою книгу расходов он записал 25 августа года: С 1 января года и до 10 сентября — дня, когда с ним произошел апоплексический удар, Иоганн Каспар Гёте вел эту расходную книгу, "Liber domesticus", сначала по-латыни, затем также и по-немецки; среди записей попадаются даже франкфуртские диалектальные обороты и французские слова.

Он заботливо записывал расходы, так что нам легко проследить, как тогда жили и вели домашнее хозяйство. Там, например, указаны расходы на "convivia amicorum" — встречи с друзьями; всего несколько раз в году встречаются расходы на большую стирку, на оптовые закупки масла и ветчины, на одежду и многое другое.

Делать запасы тогда считалось чем-то само собой разумеющимся; только мелочи покупались в лавках. Это был состоятельный дом. Настоящие богатства сосредоточивались, конечно, в руках франкфуртских банкиров и торговцев. Банкирский дом Оленшлагеров заработал в году только на векселях гульденов. Капитал, отданный под проценты, приносил отцу Гёте ежегодно гульденов, довольно значительную сумму, если учесть, что высшая чиновничья должность, должность шультгейса, оплачивалась в гульденов в год, каменщик получал при полной занятости гульденов, а слуги при даровом столе и жилище должны были довольствоваться 15—24 гульденами.

Мог ли советник сэкономить четыре гульдена для посещения концерта Моцарта и его сестры? Несмотря на аккуратное ведение бухгалтерских книг — кассовая книга госпожи советницы продолжила "Liber domesticus", — состояние к году, моменту смерти матери Гёте, уменьшилось наполовину.

Некоторые крупные расходы, например перестройка дома в году, позднейший переезд матери, а также падение денежного курса заставили обращаться к основному капиталу, о чем мы могли бы узнать из утерянной главной книги. Отец Гёте не скупился, когда речь шла об образовании детей, о систематическом пополнении библиотеки и приобретении картин и предметов искусства. За каждый учебный год Иоганна Вольфганга он платил в — годах около гульденов — сумму, которая гарантировала тому достаточно свободный образ жизни.

Дом императорского советника был центром для франкфуртских живописцев его времени. Как нам известно, картинная галерея Иоганна Каспара занимала двенадцатое место среди 15 достойных внимания галерей города.

Она насчитывала около картин. Личное общение семьи Гёте с художниками и заказы им разумелись само собой: Когда постоялец граф Торан заказал франкфуртским художникам для своего замка на родине картин, дом на Гросер-Хиршграбен превратился в род живописной академии. В сентябре года у советника Гёте случился первый удар, в октябре — второй, более тяжелый, после которого он уже не мог самостоятельно есть и говорил с трудом.

Жизнь, которую он сейчас ведет, — это истинно растительная жизнь", — писала его жена 20 августа года Лафатеру. Страдания длились еще некоторое время — 25 мая года действительный императорский советник Иоганн Каспар Гёте скончался 71 года от роду. При всей своей щедрости отец настаивал на своих правах главы семьи и отца. Он требовал продолжения занятий юриспруденцией в Лейпциге и не одобрял желания Вольфганга переехать в Геттинген. При всем своем внимании к современности жил он согласно представлениям, для которых этикет и ритуал были чем-то само собой разумеющимся, требующими к себе уважения, и ни на йоту не отступал от своего лютеранства.

Он видел Италию и Францию, сохранил о них приятные воспоминания. Иначе он не написал бы спустя годы "Viaggio in Italia". Но он замкнулся в свой мирок на Гросер-Хиршграбен. В повседневных делах ему, без сомнения, не был чужд педантизм, не были чужды приступы угрюмости и меланхолии, что тяжело отзывалось на домашних. Творчески он никак не осуществил себя. Может быть, этот факт, что не говорит еще о неудавшейся жизни, — причина того, что позднейшие исследователи считали его существование ограниченным и узким.

В шестой книге "Поэзии и правды" есть намек на это — в том месте, где Гёте говорит о своей антипатии к родному городу, которая становилась ему все яснее: И разве я не знал, что после стольких трудов, усилий, путешествий, при всей своей разносторонней образованности, он в конце концов вынужден был вести одинокую жизнь в четырех стенах своего дома, — жизнь, какой я никогда бы себе не пожелал?

Гёте, как видно, до самого конца сохранил неоднозначное отношение к отцу. Почтительная сыновняя любовь диктовала старому Гёте такие строки: Императорский советник восхищался сыном и следил с любовью. Собрание сочинений в десяти томах. Первая цифра означает том, вторая — страницу названного издания. В двенадцатой книге "Поэзии и правды" Гёте даже пишет, что отец был "доволен своей жизнью": Значительно подробнее, чем с отцом, знакомят нас документы с матерью Гёте Катариной Элизабетой, урожденной Текстор, — и прежде всего ее письма, многие из которых написаны увлеченным рассказчиком.

Тексторы были старинным родом юристов, осевшим с года во Франкфурте. Прадед Катарины Элизабеты Иоганн Вольфганг Текстор — был профессором и ректором университета в Гейдельберге; в году после занятия города французами он бежал и годом позже стал синдиком Франкфуртского магистрата.

Один из его сыновей, Кристоф Генрих — , также юрист, жил в качестве адвоката и советника курпфальцского придворного суда в свободном имперском городе, его же старший сын, дедушка Гёте Иоганн Вольфгант Текстор — , занимал в городе высшую должность имперского городского и судебного шультгейса, хотя он не принадлежал ни к одному из знатных патрицианских родов.

Он был исполнен бюргерского самосознания и, с достоинством соблюдая весь внешний ритуал своей почетной должности, не был склонен к расточительности и пышности, любил свой сад и, если верить слухам, отказался от дворянского звания. Женой его стала Анна Маргарита Линдгеймер — — дочь юриста, дед которой по отцовской линии был мясником и торговцем скотом во Франкфурте, в то время как дед по материнской линии занимал важные.

К дедушке и бабушке Текстор — Линдгеймер обращено первое дошедшее до нас стихотворение Гёте: Образованию своих дочерей шультгейс не уделял, как видно, большого внимания. Он считал достаточным, в духе своего времени, если они умели хоть как-то писать и считать и готовы были вступить в брак. Катарина Элизабета, родившаяся 19 февраля года, вышла замуж за императорского советника Гёте, когда ей было 17 лет.

У нее, таким образом, было достаточно времени, чтобы познакомиться с тем, что входило в круг интересов ее мужа и до тех пор, вероятно, было ей чуждо. Позднее ее интересы принадлежали целиком театру, со всем, что его окружало, — с нежной дружбой с директором театра Гроссманом, а с года с граничащим со страстью увлечением актером Унцельманом, которое, однако, в году кончилось ничем. Трудно, говоря о "госпоже советнице Гёте", какой она предстает нам в своих письмах, не впасть в исполненный энтузиазма тон.

Правда, при этом не следует слишком большое внимание обращать на ее правописание. Она пишет, не думая о правилах, которые она к тому же и не очень учила. Какая жизненная сила, какой оптимизм в этой женщине; какое упорное жизнелюбие в самые тяжелые времена, когда между и годами умерли ее пятеро детей или когда в х годах шла война и она одна должна была управляться с постоем и всем прочим; какая вера в жизнь, которую она передавала другим; какая твердость, когда вопреки общественным условностям она приняла как само собой разумеющееся в качестве члена семьи Кристиану Вульпиус, с которой ее сын жил в свободном браке!

Ее способность принимать жизнь такой, какая она есть, и не терять при этом надежды была неизменной: Она проявляла живой интерес к растущей славе сына, радовалась множеству гостей, посещавших дом на Хиршграбене, и связям, установившимся с Веймаром: В свою очередь она посылала подарки в Веймар, и не только к Рождеству: Она не скупилась на советы и предостережения взрослому сыну, который отнюдь не всегда торопился отвечать; неоднократно напоминала она ему, что ждет письма, и некоторое время известия к сыну и от него шли через Фрица фон Штейна.

В году, продав дом на Хиршграбене, она переехала в квартиру на Росмаркте с великолепным видом. Все, что можно было продать из имущества, находившегося в старом доме, было продано.

Благодаря каталогу, составленному для этого случая, у нас есть точные сведения о составе отцовской библиотеки на Гросер-Хиршграбен. Вплоть до самой смерти, последовавшей 13 сентября года, она прожила в этом доме "У золотого колодца" на Росмаркте, открыто и бодро, спокойно отдавая себе отчет в близком конце, распорядившись обо всем на случай своей смерти. Вряд ли удастся добиться полной ясности об отношении сына к матери.

Считается, что в образах женщин-матерей в его произведениях нашли прекрасное отражение неизгладимые воспоминания о ней. Может быть, и так. Но следует отметить некоторые странности. Лишь с года сын стал хранить письма, которые мать ему писала из Франкфурта. Из числа написанных до этого он сохранил полностью четыре письма, и, кажется, он выбрал их сознательно. В них он и его мать высту-. В первых из них звучит восторженное одобрение: И ее радость в связи с известием из Рима о его путешествии в Италию: Почему же Гёте уничтожил все остальные письма тех лет?

Не писала ли она — никогда не стеснявшаяся прямо высказывать свое мнение — своему баловню и более суровых писем о его прегрешениях, озабоченно следя за ним или даже делая ему выговоры или, может быть, касаясь в этих письмах чего-то, что никак не вязалось с тем его представлением о своей собственной жизни, которое он позднее хотел внушить себе и окружающим?

В родном городе и у матери "веймарский" Гёте бывал лишь от случая к случаю, в последний раз в августе года в течение трех недель. На ее похороны в сентябре года он не поехал во Франкфурт из Франценбада, где он лечился и откуда вернулся 17 сентября в Веймар. Госпожа советница со своей стороны ни разу не побывала в Тюрингии. Из этого, конечно, не следует делать поспешных выводов. Ведь и к дочери Корнелии Шлоссер в Эммендинген Баден она не собралась.

Очевидно, она неохотно путешествовала, тем более что тогда более или менее далекое путешествие было сопряжено с большой потерей времени и с неудобствами. Дальше она, как видно, никуда не ездила. С гордостью пишет она, поводив по родительскому дому знаменитого сына какую-то даму: Первоначально Гёте не настаивал на том, чтобы видеть мать в Веймаре. Может быть, он опасался, что из-за пробелов в ее образовании она не подойдет к веймарскому обществу или вызовет общее недовольство своей прямотой и энергичной манерой выражаться?

В конце концов, она сама однажды заметила: Богатый ли материал для биографа содержали уничтоженные письма? Об этом можно только гадать. Во время войны, в беспокойные е годы, Гёте многократно настаивал, чтобы мать приехала в Веймар, но она осталась во Франкфурте. В "Поэзии и правде" нет описаний, нет характеристики матери, и только одно-единственное стихотворение посвятил ей сын в раннем письме к Корнелии в мае года.

И все, что поэт хотел сказать, он, весьма возможно, вложил в образ матери из "Германа и Доротеи", в ту эпическую поэму, которую госпожа советница особенно любила. И не следует забывать, конечно, известное позднее стихотворение, в котором Гёте с долей самоиронии говорит о своем юношеском стремлении к оригинальности:. Собрание сочинений в тринадцати томах. Ссылки на первый том даются в квадратных скобках. Во Франкфуртской церковной книге записано о крещении Гёте главным пастором церкви святой Катарины, доктором Фрезениусом, который венчал еще родителей Гёте и конфирмировал мать: Крестил сверх того во Франкфурте.

В пятницу 29 dito р. Его высокоблагородие господин Иоганн Каспар. Его Римского Императорского Величества действительный советник и обоих прав доктор; госпожа Катарина Элизабета, его супруга, урожденная Текстор; их сын, родившийся вчера в четверг между 12 и 1 часом и первый ребенок Иоганн Вольфганг. Приглашенным для этого господином крестным отцом был госпожи родительницы собственный отец, его высокоблагородие господин Иоганн Вольфганг Текстор, высокочтимый шультгейс, а также Его Римского Императорского Величества действительный советник".

По-деловому трезво и в то же время многозначительно начинается автобиография "Поэзия и правда" — она соотносит собственное "я" с положением светил, то есть с чем-то высшим, определяющим судьбу отдельного человека:. Расположение созвездий мне благоприятствовало: Она-то и препятствовала моему рожденью, каковое могло свершиться не ранее, чем этот час минует.

Сии добрые предзнаменования, впоследствии высоко оцененные астрологами, вероятно, и сохранили мне жизнь: Это обстоятельство, так встревожившее мою родню, пошло, однако, на пользу моим согражданам, ибо дед мой, шультгейс Иоганн Вольфганг Текстор, озаботился учредить должность городского акушера и ввел, вернее, возобновил обучение повивальных бабок, что, надо думать, сохранило жизнь многим явившимся на свет после меня" 3, Это написано с точки зрения старости, старающейся осмыслить истоки.

В том же ключе звучат и первые строки "Первоглаголов. Аверинцева — 1, Все, что написано в "Поэзии и правде" о трудных родах, так, вероятно, и было. Проверить это нельзя, поскольку мы не располагаем медицинским свидетельством о том, что происходило в тот полуденный час в доме с тремя лирами. Весьма искусно и вполне сознательно — после того как в первой части отрывка установлена связь с областью, лежавшей вне нашего мира, — индивид связывается со своими согражданами, поскольку упоминается о полезных последствиях этих тяжелых родов для современников и потомков.

Всякий биограф считает своим долгом изучить подробный рассказ Гёте о периоде между и годами, его автобиографию, разросшуюся на много сотен страниц, коль скоро он хочет знать, что пережил этот молодой человек до поездки в Веймар осенью года и что он считал определяющим.

Конечно, надо отдавать себе отчет, что "Поэзия и правда" и другие автобиографические произведения включают в себя взгляды и опыт позднейших лет, и задуматься над тем, в какой мере эти произведения можно принимать за. Эти размышления, разумеется, не умаляют значения "Поэзии и правды". Они лишь определяют ее место: У него еще и другие цели, а не только рассказ о молодых годах. Конечно, биограф не может обойтись без постоянных ссылок на "Поэзию и правду".

Многие справедливо удивлялись тому, как хорошо старик Гёте помнил отдельные подробности, относившиеся к юности, даже когда в его распоряжении не было никаких документов. Но иногда ему случалось и ошибаться.

Незначительное различие в указании на время рождения между записью о рождении в церковной книге и "Поэзией и правдой" показывает, что Гёте сознательно прибегал к небольшим сдвигам во времени. И акушеры также существовали до рождения Гёте, может быть, только их обязанностям стали уделять больше внимания, чем до тех пор. Жизнь Гёте и все, что с ней связано, тщательно документированы.

Не одно поколение исследователей собирало, классифицировало, исследовало и комментировало материал, на основании которого удалось реконструировать жизненный путь человека, умершего полтора столетия назад. Все, что он делал, читал, писал, изучал и сочинял, подверглось подробнейшему обследованию.

Этот единственный в своем роде жизненный и творческий путь можно проследить почти что день за днем. Различные сведения можно почерпнуть из писем и других письменных источников, огромное количество информации содержится прежде всего в собственных записях Гёте. В томном "Веймарском издании" 50 томов содержат письма Гёте, 13 — его дневники, а в каждом томе в среднем страниц.

Что касается собственных высказываний Гёте о своей жизни, творчестве и деятельности, следует различать высказывания ретроспективного характера и те, которые можно считать как бы первоисточниками, поскольку они относятся к тому же времени, о котором говорят. Текущие записи в дневнике — нечто иное, чем автобиография, где зрелый или уже постаревший человек рассказывает о своей судьбе, пытаясь отдать.

Письма Гёте также можно отнести к первоисточникам, хотя в них обычно есть установка на адресата, отличающая их как от личного дневника, так и от обстоятельного, последовательно изложенного автобиографического произведения.

От Гёте до нас дошли все упомянутые выше виды автобиографических произведений и свидетельств. Мы располагаем письмами Гёте с ранних лет; первые письма относятся к году, когда их автору не было еще пятнадцати лет, последнее письмо, адресованное Вильгельму фон Гумбольдту, датировано 17 марта года. Дневники, которые Гёте вел с большим или меньшим усердием всю свою жизнь, начинаются тоненькой тетрадочкой о первом путешествии в Швейцарию в июне года.

К ним можно отнести и "Эфемериды" — записную книжку, куда он во Франкфурте и Страсбурге в и годах записывал заголовки книг, которые следует прочесть, и делал выписки из уже прочитанных.

Дневники кончаются записью от 16 марта года: В них имеются знаменательные пропуски: Все остальные большие автобиографические сочинения Гёте, наряду с которыми имеются и более мелкие наброски, относятся к периоду старости, это обзоры пройденного пути, поиски причинных связей в собственной жизни, объяснения ее. Более пятидесяти лет отделяли пишущего от описываемых событий. Так же поздно созданы "Анналы" — между и годами, задуманные как дополнения к другим автобиографическим произведениям и выстроенные в хронологическом порядке.

Изданную им самим или подготовленную к печати переписку Гёте рассматривал как дополнения к незаконченным автобиографическим заметкам: Когда Гёте писал о себе в прошлом, он хотел найти в собственной жизни то же, что открылось ему в качестве закона природы и жизни. Подобные наблюдения были нацелены на то, чтобы в постоянных изменениях жизни найти нечто неизменное и увидеть противоречия и дисгармонию слитыми в единстве жизни и развития.

Это производит большое впечатление, даже захватывает. Но мы не обязаны полностью и безоговорочно принять такое понимание им собственной жизни, даже если для некоторых исследователей Гёте оно и обладает непререкаемой убедительностью.

Как ни богат документальный и автобиографический материал, в нем имеются, однако, заметные пробелы. За них ответствен в значительной степени сам Гёте. Количество уничтоженного им поистине удивительно: Аутодафе, уничтожение собственных бумаг, устраивалось им неоднократно. Иногда его, как видно, одолевало ощущение сомнительности написанного им, а доброжелательные, по существу, замечания друзей только укрепляли это ощущение. Однако эти доброжелательные, даже лестные речи не приводили ни к чему хорошему: Спустя пять месяцев эта трагедия была сожжена вместе с другими вещами.

В "Поэзии и правде" говорится о целой массе опытов, набросков, наполовину осуществленных замыс-. Перед отъездом в Страсбург юный автор устроил своим работам "великое аутодафе".

Многие начатые работы, стихотворения, письма и бумаги были уничтожены, и мало что осталось, кроме переписанных рукой Бериша пьес "Капризы влюбленного" и "Совиновники". Он чуть не бросил в огонь "Вертера", смущенный случайным замечанием своего друга Мерка, подобно тому как сжигает б о льшую часть своих работ Вильгельм Мейстер.

В веймарском дневнике он записывает со всей серьезностью 7 августа года: Новые времена, новые заботы. Оглядки на прошлую жизнь". Впрочем, здесь же есть и такая запись: Да поможет мне и в дальнейшем бог". Собираясь в третье свое путешествие в Швейцарию в году, Гёте уже в 40 лет сжег все полученные им с года письма — "из-за решительной несклонности предавать гласности скрытое течение дружеских бесед", как он написал позднее в "Анналах".

Служат ли эти слова достаточным обоснованием? Не странно ли, что уничтожено такое количество документов, касающихся узкого семейного круга? Ранние письма матери исчезли, как и письма сестры Корнелии, ничего не сохранилось от Кетхен Шёнкопф, Фридерики Эзер, Фридерики Брион, Лили Шёнеман, не говоря уже о возможных письмах отца; от длительного периода с по год, как уже говорилось, сохранилось всего четыре письма сыну от матери, отнюдь не ленивой на письма.

Не пощажены и письма герцога вплоть до года. Только случай спас письма пяти лет — до го — с этого года они стали сохраняться. Уже в преклонных годах Гёте продолжал сжигать письма. Когда он в году получил от Марианны Виллемер письма друга юности Иоганна Адама Хорна, они не были пощажены стариком, который не был заинтересован в сохранении вызывающих неудовольствие документов из своего прошлого.

Он искал в прошлом внутренних связей и логики развития. Аргументы Гёте достаточно выразительны: Письма из Лейпцига были весьма неутешительны; я их все предал огню; два из Страсбурга я сохранил, в них, наконец, заметен свободный взгляд на окружающее, облегченный вздох вырывается из груди молодого человека.

Правда, при всем радостном внутреннем стремлении и похвальной общительности и внутренней свободе нет еще и намека на вопросы — откуда и куда? Гёте составил определенный образ собственной жизни, в котором не выносил дисгармоничных тонов. Созданный им для себя и для других собственный образ, столь выразительно проявляющийся в поздних автобиографических произведениях, начал строиться им самое позднее уже в х годах: О школьных годах Гёте насочинено достаточно.

Многое из того, что рассказывается о них, невозможно проверить, если нет непосредственных свидетелей или документов. Все воспоминания моделируют прошлое на свой лад. Так, Беттина Брентано, в замужестве фон Арним, родившаяся в году, узнала кое-что от матери Гёте о его юности — спустя десятилетия, — а затем добавила к этому в своей книге "Переписка Гёте с ребенком" еще и от себя восторженных анекдотов.

Это "Гражданин генерал", "Мятежные", "Девушка из Оберкирха". Все они свидетельствуют о тщетном стремлении Гёте дать адекватное сценическое воплощение революционных событий.

Может, ему не давалось литературное решение темы? Вряд ли, хотя и в чисто художественном отношении пьесы ныне представляются нам "слабыми". Тщетность гётевских усилий была предопределена уже тем, что поэт — со всей очевидностью — не охватывал в полной мере многослойность исторического процесса.

Гёте стремился лишь сберечь, на крайний случай реформировать все старое, достойное сохранения и предотвратить любой насильственный переворот, а значит, мог лишь частично осознать то, что творилось во Франции. Истинное значение таких лозунгов, как Свобода, Равенство, Братство, степень нищеты и угнетения, их породивших, — все это оставалось для поэта непостижимым, он мыслил иными категориями и сам никогда не знал притеснений, если не считать кое-каких обид по части придворного церемониала.

Нелепо было бы предполагать, будто Гёте в принципе отвергал Свободу, Равенство, Братство и желал для народа прямо противоположного. Однако претворение принципа свободы в жизнь — что бы ни понимали под этим разные ее адепты — он не связывал с существованием тех или иных государственных и общественных форм, способ-.

Главное, полагал поэт, — чтобы исключалась деспотическая тирания. Первоисточником непорядка ему виделись не какие-то общественно-политические структуры, а люди. Именно в силу ненадежности, неразумия, непоследовательности "толпы" он считал необходимым укреплять традиционные, развитые и привычные структуры.

Этим структурам соответственно присущи разные уровни индивидуальной свободы, и отдельно взятому человеку остается лишь принять отведенную ему дозу свободы с сопутствующими ей ограничениями.

Такая структура ясна и наглядна, полагал Гёте, тогда как распад этой системы, согласно его опасениям, должен привести к безудержному столкновению и борьбе всех частных интересов. Лишь немногим людям, на его взгляд, дано понять, что есть человеческое благо и каким путем надо его умножать. Разумеется, и то и другое составляет прямой долг государя и волей неведомых сил таково, должно быть, и есть его предназначение , но тот же долг вменен в обязанность всякому, кто по рождению или силой обстоятельств оказался в привилегированном положении.

В этих условиях правительствам не следовало бы тупо цепляться за уже существующее, а при необходимости улучшений самим принимать напрашивающиеся меры.

Равенство же наличествует в подобной многоступенчатой структуре лишь постольку, поскольку каждый на своем месте должен выполнять "необходимое" или такового добиваться, в первую очередь сам государь и привилегированная знать.

Только потому, что правление самого Карла Августа было "непрестанным служением" долгу, поэта не оскорбляла служба у герцога, подчеркивал Гёте в году в беседе с Эккерманом 27 апреля г.

От убеждения ранних лет, нашедшего отражение в письме к Кестнеру: Кроме того, пока я выучусь политической субординации Собрание сочинений в тринадцати томах.

Ссылки на первый том даются в квадратных скобках. В "революционных драмах" Гёте брал под прицел такие явления, которые уже имели или могли иметь место также и по эту сторону Рейна — под влиянием революции во Франции. И поэт выставлял их на посмешище как некие уродливые отклонения от желанной нормы. В конце апреля года он за несколько дней написал одноактную пьесу "Гражданин генерал". Это была всего-навсего обработка — на предмет актуализации сюжета — французской комедии "Два билета", с успехом шедшей на веймарской сцене.

Комический герой этой комедии — Шнапс, — казалось, просто был создан для того, чтобы Гёте "перекроил" его в смехотворного псевдореволюционера. Этот гётевский Шнапс пытается внушить Мэртену, добропорядочному крестьянину, взволнованному событиями тех лет, будто французские якобинцы назначили его — Шнапса — "революционным генералом".

Попытки "генерала" привлечь Мэртена на сторону революции изобличают мнимого героя освободительной борьбы как темную личность, одного из тех, кто всегда помышляет лишь о собственной выгоде. Разыгрывая "революционное действо", он походя запускает руку в кухонные шкафы Мэртена: Но к счастью, в дело своевременно вмешивается Йорге, зять Мэртена. Привлеченный шумом, в дом заходит судья, который — да и могло ли быть иначе?

Но вот в доме появляется помещик: Прежде всего необходимо примирять противоречия при сохранении существующего соотношения власти ; отвращать народ от политических идей в конце концов, Германия — не Франция , не налагать на подданных чрезмерно строгой кары, способной спровоцировать волнения.

Эпилог пьесы изобилует изречениями — из уст помещика, при чтении которых мы, дети сегодняшнего дня, лишь изумляемся, что автор не вкладывал в них иронии, а в том самом году всерьез рассматривал их как исчерпывающий ответ на поставленные временем вопросы: Нам ведь нечего опасаться. Дети, любите друг друга, возделывайте вашу землю и будьте хорошими хозяевами. А вы, старина, поступите весьма похвально, если употребите ваше искусство предсказывать погоду и знание здешней почвы на то, чтобы вовремя сеять и.

Предоставьте чужим странам самим о себе заботиться, а политический небосклон разглядывайте в крайнем случае по воскресеньям и праздникам. Пожалуй, так оно будет лучше. Пусть каждый начнет с самого себя — тут ему найдется немало дел. И да будет он благодарен за каждый ниспосланный ему мирный день: В стране, где монарх ни от кого не таится, где все сословия с уважением относятся друг к другу, где никому не мешают развивать полезные склонности, где торжествуют разумные суждения и знания, — там не может возникнуть никаких партий.

Мы вольны интересоваться всем, что происходит на белом свете, но на нас не должны влиять чужие смуты, даже если они охватили целые страны.

Будем жить в спокойствии и будем радоваться тому, что над нами ясное небо, а не зловещие грозовые тучи, которые ничего не принесут, кроме безмерного урона" пер. Бунина — 4, В эпилоге Шнапс разоблачается как субъект, на смех курам вмешавшийся в государственные дела, никоим образом его не касающиеся.

К тому же единственное, что движет им, видимо, всего лишь примитивная алчность, желание захватить чужую собственность. Правда, эгоизм, нежелание думать о всеобщем благе Гёте осуждал и у представителей привилегированного слоя. В одном из своих дневников периода середины х годов Гёте кратко записал следующие мысли: Эта ошибка может быть совершена повсюду. Где совершается она реже всего?

Последовательность — высший закон государства. Государство станет не намного лучше, если все получат доступ к государственным должностям, потому что все, и особенно лица низкого звания, готовы совершить главную государственную ошибку". Если Гёте в пьесе "Гражданин генерал" вложил в уста Помещику филиппику против "партий", то это. Знатоки государственного права, философы, экономисты, правители, но также и бунтари — словом, все, кто задумывался над вопросом, каким образом, с помощью каких государственных форм и учреждений можно выявить и претворить в жизнь всенародную волю, — участвовали в споре о целесообразности существования партий.

Коротко напомним здесь о следующем. В году, когда во Франции третье сословие учредило Национальное собрание, оно смотрело на него как на единое представительство общенародных интересов и аксиоматических идей.

Революционеры, как и все им сочувствующие, сами сожалели о том, что вскоре в нем образовались группировки, выдвигавшие разные программы и требования. Термин "фракция", появившийся позднее, поначалу употреблялся исключительно в негативном смысле. Журнал "Дер гениус дер цайт" "Дух времени" прямо заявлял: Подобного взгляда держались также и консервативные критики революции: Зерном спора о целесообразности образования партий являлся вопрос о том, каким образом определить, в чем состоит всеобщий интерес государства и его граждан, и учитывать его в политике.

Конечно, можно было, да и сейчас нетрудно, сослаться на "всеобщую волю" народа "volonte generale" Руссо , утверждая, будто воля эта известна и остается лишь способствовать ее претворению в жизнь. Но как узнать, в чем эта воля состоит?

И можно ли вообще это узнать? Суммирование индивидуальных устремлений всех людей этой "volonte de tous" со всей очевидностью к цели не приведет: А способ подтверждения верности того или иного решения, якобы направленного на всеобщее благо, простым арифметическим большинством голосов в ту пору не принимался в расчет большинством людей.

Настолько серьезную озабоченность вызывала партийная раздробленность и связанная с ней борьба интересов, что многие готовы были признать монарха гарантом общегосударственного интереса, который следовало безоговорочно блюсти и охранять. В веймарском "Журнале роскоши и мод" "Журнал дес луксус унд дер моден" в феврале года появилась статья под ироническим заголовком: В разделе "Государство" там говорится: Государство — предмет заботы всего народа.

Государственный интерес — интерес всего общества. При монархической форме правления народу угрожает такая опасность со стороны министров правителя, а в республиках та же опасность угрожает нации со стороны членов самого верховного органа. Но все же в монархии легче предотвратить и умерить эту опасность, чем в республике. Поэтому в последнем случае высший интерес государства постоянно ослабляется столкновением частных интересов членов верховного органа, к тому же индивидуальные интересы этих людей сплошь и рядом прямо противоречат интересам государства, чего никак не может быть в монархии".

По всей вероятности, Гёте разделял изложенную выше точку зрения. Филиппика Помещика против "партий", как и запись в дневнике поэта, полностью совпадают с позицией автора статьи. В году Гёте начал писать еще и другую "революционную драму", которая так и осталась фрагментом: Впоследствии Гёте включил эту незаконченную пьесу — "Мятежные" — в собрание своих сочинений, дополнив комедию перечнем недостающих сцен и снабдив ее уникальным — для него — подзаголовком: Здесь снова на сцену выводится "поборник ярый свободы", кичливый, болтливый, верный преемник бахвалов из комедии барокко, а именно хирург Бреме фон Бременфельд "Не зовись я Бреме,.

Драматург снова показывает, как из Франции в Германию заносятся опасные идеи. Снова авторская ирония обрушивается на людей, воображающих, что у себя на родине должны непременно копировать все, что произошло по ту сторону Рейна " Снова со сцены звучит утверждение, будто все, кто кокетничает с идеей бунта, всего лишь следуют собственным эгоистическим устремлениям "Так много их борется за дело свободы, всеобщего равенства только ради того, чтобы выдвинуться, только чтобы добиться влияния каким бы то ни было способом".

Однако в "Мятежных" противная сторона показана уже не только в карикатурном виде. В этой пьесе Гёте дозволяет магистру сказать графине, возвратившейся из Парижа, такие слова: Скудное действие вращается вокруг вопроса о приятии или отказе от барщины и других тягот, каких требуют от крестьян господа феодалы, а крестьяне отказываются их выполнять.

Из-за этого идет долгая, безнадежная тяжба: Но вот Бреме, указывая на французский пример, призывает крестьян к открытому бунту. Однако все кончается хорошо, и действие завершается "ко всеобщему удовольствию".

Зря только волновались крестьяне. Господа феодалы выказали либерализм и власть свою осуществляли по-человечески, тем более что в принципе эта власть никем не оспаривалась, а подданные лояльно и честно исполняли свой долг хотя прав им от этого нисколько. Швейцарский писатель и литературовед Адольф Мушг, взявшись в году обработать и дописать пьесу Гёте "Мятежные", пересмотрел этот эпилог и иронически подчеркнул иллюзорность политического мира.

В пьесе Гёте, однако, графиня, побывав во Франции, набралась там ума: Но когда я убедилась, как легко нарастает несправедливость из поколения в поколение, как великодушные действия по большей части проявляются лишь в отдельных личностях и только своекорыстие передается по наследству, когда я собственными глазами увидела, что человеческая природа до последней степени пала и принизилась, но никак не может быть раздавлена и уничтожена совсем, — тут я твердо решила сама строго воздерживаться от всякого действия, которое мне представляется несправедливым, и всегда громко высказывать свое мнение о таких поступках между своими в обществе, при дворе, в городе.

Я не хочу больше молчать ни перед какой неправдой, не буду переносить никакой низости под прикрытием высокой фразы, даже если меня будут поносить ненавистным именем демократки" III , — Если Гёте разит стрелами критики и иронии "апостолов свободы", то вышеприведенные фразы графини обращены к правящим кругам — это призыв к правителям вести себя так, чтобы у подданных не возникало причин для революции.

Однако надворный советник из бюргеров в проницательности не уступает графине: Ко всякому осуждению, направленному вверх и вниз, примешиваются посторонние побуждения или мелочные придирки — можно быть судимыми только равными себе. Но именно потому, что я бюргер и мыслю таковым остаться, я признаю большой вес высшего сословия в государстве и имею основания его ценить, потому что я беспощаден к мелкому сутяжничеству, к слепой ненависти, которая вырастает только из себя-.

Если надо ценить всякие преимущества: Это я буду утверждать везде, где могу высказать свое мнение, даже если мне присвоят ненавистное имя аристократа! Параллелизм этих высказываний графини и надворного советника, особенно заключительных фраз, ясно показывает, что Гёте искал третий путь; вместо альтернативы господство аристократии или буржуазии он предлагал третий вариант: Подобное сотрудничество на основе осуществленной сверху реформы отвечало общественно-политическому идеалу Гёте.

Непременным условием претворения в жизнь этого идеала ему представлялось взаимное уважение обоих сословий. Замысел "драмы в пяти действиях" под названием "Девушка из Оберкирха" воплощен поэтом лишь частично: Действие пьесы должно было разыгрываться в Страсбурге, иными словами — в области, охваченной революцией. Предметом спора в пьесе становится вопрос: Спор этот прерывается, однако, посредине второго явления. Краткий план всех пяти актов позволяет понять, что Гёте задумал драму, героиня которой, некая девушка Мария из Оберкирха, будучи вовлечена в водоворот революционных событий, не оправдывает надежд власть имущих и в конечном счете погибает.

И все же, как ни догадливы филологи, любые соображения насчет дальнейшего построения этой драмы остаются лишь в рамках предположений. Не приходится, однако, сомневаться в том, что и в этой пьесе автор собирался подвергнуть строгому суду "массы" и "ужасных якобинцев", "алчущих крови всякого и каждого". Разумеется, "революционными драмами" тема Французской революции в творчестве Гёте не исчерпывалась. Она занимала его всю жизнь. В собрании новелл "Разговоры немецких беженцев" , как и в эпической поэме "Герман и Доротея" , поэт опять же непосредственно затрагивал современные ему события.

Так же и в драме "Внебрачная дочь" фоном, несомненно, служит революция, как бы мы ни толковали авторский замысел. В целом же почти невозможно охватить все следы, какие начиная с х годов оставило в мыслях и творчестве Гёте это событие, поистине всемирно-исторического масштаба.

В старости, из многолетнего отдаления от этих событий, Гёте неоднократно высказывался о Французской революции, как и о революции вообще, исходя при этом уже из строго сформировавшихся взглядов. В очерке "Кампания во Франции" опубликованном в г. Хотя в этом автобиографическом рассказе о своем участии в провалившемся походе во Францию в году Гёте, как уже указывалось, проклинал "злосчастный государственный переворот" 9, во Франции, он не скупился и на критические замечания об эмигрантах, которые покидали родину, улепетывая в глубь Германии.

Эти люди, рассказывали ему, вели себя так же заносчиво и спесиво, как прежде. В своих "Разговорах с Гёте" Эккерман приводит ряд высказываний принципиального характера, которые старый Гёте, кое-кем презираемый как "княжеский прислужник", считал необходимым сделать.

В беседе, состоявшейся 4 января года, Гёте сознательно завел разговор о своей пьесе "Мятежные", заявив, что в какой-то мере можно рассматривать ее. Затем Гёте привел уже цитировавшиеся слова графини. Я и сам так думал и думаю до сих пор. Другом Французской революции я не мог быть, что правда, то правда, ибо ужасы ее происходили слишком близко и возмущали меня ежедневно и ежечасно, а благодетельные ее последствия тогда еще невозможно было видеть.

Я также не сочувствовал произволу власть имущих и всегда был убежден, что ответственность за революции падает не на народ, а на правительства. Революции невозможны, если правительства всегда справедливы, всегда бдительны, если они своевременными реформами предупреждают недовольство, а не противятся до тех пор, пока таковые не будут насильственно вырваны народом" Эккерман, — Сейчас трудно установить, какие "благотворные последствия" революции имел в виду Гёте.

Может быть, устранение власти носителей коррупции и произвола? Или принятие нового свода законов — "Гражданского кодекса" наполеоновского , гарантирующего всем гражданам личную свободу и равенство перед лицом закона? А может быть, укрепление экономического могущества имущих слоев буржуазии и расширение рамок их деятельности? Как бы то ни было, Гёте давно признал Французскую революцию фактом истории. И насчет того, кто повинен в том, что революция разразилась, у него тоже было свое, твердое мнение: Правда, столь решительно возложив вину за свершившееся на правителей Франции, Гёте тем самым еще не ответил на главный вопрос — о "справедливости" и.

Разговоры с Гёте в последние годы его жизни. Из той же беседы с Эккерманом становится ясно, что Гёте в принципе даже допускал возможность преобразования общественно-политической системы при условии, что оно не будет осуществлено насильственно-революционным путем. Он, однако, не сказал, кто мог бы осуществить подобное преобразование.

Гёте категорически возражал против того, чтобы его именовали "другом существующего порядка". Разумеется, если "существующий порядок" разумен и справедлив, он ничего не имеет против такой характеристики, говорил поэт.

Время, однако, непрестанно идет вперед, и "каждые пятьдесят лет дела человеческие претерпевают изменения, и то, что было едва ли не совершенным в году, в м может оказаться никуда не годным" там же. Отрицание революции у Гёте — следствие его отвращения к революционному насилию и его непредсказуемым последствиям. По словам того же Эккермана, поэт высказался на этот счет следующим образом: Этим людям я не друг, так же как не друг какому-нибудь Людовику XV.

Я ненавижу всякий насильственный переворот, ибо он разрушает столько же хорошего, сколько и создает. Ненавижу тех, которые его совершают, равно как и тех, которые вызвали его. Но разве поэтому я не друг народу? Разве справедливый человек может думать иначе, чем думаю я?

Опять же Гёте осуждает не только мятежников, прибегших к насилию, но в равной мере и тех, кто своими неразумными, несправедливыми действиями спровоцировал революцию. Поэт снова и снова возвращается к модели социальной гармонии, в условиях которой возможны и спокойное развитие, и "своевременные реформы".

Правда, при этом вновь оставлен в стороне главный вопрос: Допустим, что власть имущие, действуя в строгом согласии с законом, пекутся об общем благе и, стало быть, соблюдают все нормы действующего права другой вопрос — откуда оно проистекает , все же это еще не решает вопроса о законности писаного права и существующей структуры власти.

Иными словами, вопрос стоит так: Конечно, только безоговорочные адепты позитивного могут отмахнуться от этой проблемы как от некоего образчика изощренной казуистики, а все же она весьма мало волновала Гёте. Ему достаточно было тогда, что герцог его — не тиран и готов служить интересам всего герцогства.

А уж вопрос о том, законно ли вообще и по сей день положение, при котором какой-нибудь один человек, по воле случая родившийся князем, имеет последнее слово во всех делах и никому не обязан отчетом, — этот вопрос, по-видимому, больше уже не повергал в пучину сомнений и отчаяния поэта, некогда сложившего гимн Прометею.

Возможно, что именно Французская революция, с ее фазами насилия и террора, как раз и укрепила Гёте в приверженности к устаревшему строю. Так, в разговоре с Эккерманом в тот же день, 27 апреля года, он защищался от упреков тех, кто назвал его "княжеским прислужником", с помощью таких аргументов, которые оставляют за скобками вопрос о законности самой формы княжеского правления: Служу владыке, который за счет народа удовлетворяет свои прихоти?

Такие владыки и такие времена, слава богу, давно остались позади. Разве его дом, его стол и одежда лучше, чем у любого из его зажиточных подданных?

Служением великим целям, служением на благо своего народа! И если уж меня сделали слугой, то в утешение себе скажу: Не прошло и двух лет со дня возвращения Гёте в Веймар, как он снова отправился в Италию.

Он выехал навстречу герцогине-матери Анне Амалии и на обратном пути из Италии должен был провезти герцогиню через северную область страны.

Там он стал ждать герцогиню, и это ожидание затянулось на недели. Герцогиня-мать прибыла в Венецию лишь 6 мая, в сопровождении искусствоведа Генриха Мейера и художника Фрица Бури. Следовало ожидать, что эти недели в Италии станут для Гёте счастливым отдохновением — поэт сможет снова осмотреть город, наблюдать за повседневной жизнью его обитателей, проверить впечатления, накопленные здесь же осенью года.

Но странным образом счастья под южным небом на этот раз не оказалось. Ничего огорчительного, правда, не произошло, да и в городе за минувшие три года ничего не изменилось. Но теперь, при повторном посещении города, поэт многое видел другими глазами. Может, зря он так торопливо вызвался сопровождать путешествующую герцогиню — ведь ради этой поездки пришлось оставить Кристиану и Августа, родившегося в декабре прошлого года.

Не лучше ли было использовать время затянувшегося ожидания для естественнонаучных исследований,. Вообще же я должен по секрету признаться Вам, что в эту поездку моей любви к Италии был нанесен смертельный удар. Не то что мне в каком-то смысле пришлось скверно, да и как бы это могло случиться?

Сюда же присоединяется моя тоска по оставленному Эротикону и по маленькому спеленатому существу, которых я, так же как и все, что принадлежит мне, покорнейше рекомендую Вашему благоволению", — писал Гёте герцогу Карлу Августу 3 апреля года XII , До самого возвращения в Веймар Гёте пребывал во власти этого настроения. Отчетливее прежнего видел он теперь бедственное положение народа: Мы, однако, теперь не сочувствуем этой критике, на такие понятия, как "немецкая честность" или "немецкий порядок", нам просто нельзя ссылаться после всего того, что подставлялось под них, — тем более для осуждения других народов и другого образа жизни.

Стихотворение, приведенное выше, — одна из эпиграмм, созданных поэтом в году во время пребывания в Италии. По возвращении домой к этим эпиграммам прибавились и другие все в том же роде. В году избранные эпиграммы были уже опубликованы в "Немецком ежемесячнике". Затем эпиграммы появились в "Альманахе муз" за год, издаваемом Шиллером; некоторые из них позднее были переработаны для публикации в собрании сочинений "Новые произведения" "Neue Schriften", 7-й том, И снова, как в "Римских элегиях", далеко не все написанное могло быть преподнесено публике.

Слишком уж смелыми, дерзкими, откровенными оказались многие из этих стихотворений. Сохраняя размер античных двустиший как и в "Римских элегиях" , эти эпиграммы, то афористично лаконичные, то развернутые в стихотворение описательного типа, изобиловали меткими наблюдениями и воинственными обличениями, деликатными эротическими намеками и откровенно чувственными картинами. У римского поэта Марциала, наставника европейских поэтов — сочинителей эпиграмм, мы находим сходное: Автор "Венецианских эпиграмм" позволил себе без смущения, в полный голос, рассказывать об увиденном, о том, что занимало его или, наоборот, раздражало, напрашивалось на критику или, напротив, пробуждало в нем восхищение.

Когда же он обращался к собственной жизни, тут одновременно проявлялась и скромность, и уверенность в своих силах. Вслед за эпиграммой — ранним свидетельством его скептического отношения к родному языку как и "Многое я испытал" — появилась другая, в которой поэт энергично защищает свое пристрастие к естественнонаучным исследованиям, и наконец — третья, непосредственно к ней примыкающая, — полемический выпад против Ньютона.

По мнению некоторых исследователей причиной этому является его знакомство с философом и публицистом Иоганном Гердером [21].

Сама масонская расписка Гете датирована 11 февраля Гёте был горячим сторонником масонства до последних дней жизни, сочиняя для своей ложи гимны и речи. Обладая высочайшими степенями посвящения в системе строгого масонства, он тем не менее содействовал реформе Шредера , направленной на восстановление примата первых трёх универсальных степеней ордена. Отношение современников к Гёте было очень неровным. Гердер весьма негодовал, что его бывший ученик эволюционировал в сторону классицизма см.

Большой интерес представляет отношение к Гёте романтиков. Они отнеслись к нему двояко. Погруженному в классический мир Гёте была объявлена жестокая война. Маркса , в противоположность Менцелю и Бёрне, сделавшего попытку объяснить мировоззрение зрелого Гёте: Гулять при свете вечернего солнца. Где ваша борьба для водворения новых идей?

Поэзия Гёте не порождает действия, как поэзия Шиллера. Характерно, что столетний юбилей Гёте в прошёл по сравнению с шиллеровским весьма бледно. Этот великан был министром в карликовом немецком государстве. Он никогда не мог двигаться свободно. О сидящем на троне Юпитере Фидия в Олимпии говорили, что если бы он когда-нибудь внезапно встал, он проломил бы головой крышу храма. Таким же точно было положение Гёте в Веймаре: У Иоганна Вольфганга Гёте и его супруги Кристианы родилось пятеро детей.

Дети, родившиеся после старшего сына Августа , не выжили: У Августа родилось трое детей: Вальтер Вольфганг , Вольфганг Максимилиан и Альма. Август умер за два года до смерти своего отца в Риме. Его супруга Оттилия Гёте родила после смерти мужа от другого мужчины дочь Анну Сибиллу, которая умерла спустя год. Дети Августа и Оттилии не вступали в брак, поэтому род Гёте по прямой линии прервался в году.

Сестра Иоганна Вольфганга Гёте Корнелия родила двоих детей племянницы Гёте , их потомство линия Николовиус здравствуют сегодня.

Русские сентименталисты Карамзин и др. Романтики Веневитинов и др. Споры, поднятые младогерманцами вокруг имени Гёте, не прошли в России незамеченными.

В конце х гг. Шестидесятникам была понятна нелюбовь младогерманцев к Гёте, отрёкшемуся от борьбы с феодализмом [28]. Резко отрицательно оценивал творчество Гёте Л. Символисты возрождают культ Гёте, провозглашают его одним из своих учителей-предшественников [35]. При этом Гёте-мыслитель пользуется не меньшим вниманием, чем Гёте-художник. Эквиритмические переводы текстов Гёте к песням Ф. Шуберта были последней переводческой работой М. Материал из Википедии — свободной энциклопедии.

Это стабильная версия , проверенная 31 января Иоганн Вольфганг фон Гёте нем. Johann Wolfgang von Goethe Имя при рождении нем.